А Никита всё ближе. Отец тревожно оглянулся и вновь наклонился над жнейкой. С гайки сорвался ключ, и отец зашиб палец. Он сунул его в рот, пососал, как леденец, сплюнул розовую слюну.

Мы с Петькой ползали около жнейки, и я досадовал, что мой ловкий и расторопный отец не мог ничего сделать.

— Ну-ка подвинься! — раздался голос дяди Никиты.

Отец поморщился и нагнулся ещё ниже, словно хотел закрыть собой всю жнейку.

— Объезжай, объезжай! Я сейчас…

Никита присел на корточки и отстранил отца:

— Позволь… дай посмотреть! Проканителишься тут до вечера…

Они вместе осмотрели рабочие части машины.

— Вот оно, — сказал отец. — Тут, похоже, шестерню заело!..

— Э-э, не туда ты смотришь… Видишь, гайка отошла, — перебил его Никита.

Он долго звенел ключом, потом поднялся и отряхнул с колен землю:

— Ну-ка пробуй!

Отец тронул лошадей — нож жнейки двигался легко и свободно.

— Ну что, брат, выходит, и мы кое на что годимся? — усмехнулся Никита и подошёл к ведру с водой.

Отец молча забрался на жнейку и неуместно громко закричал на лошадей:

— Эй, вы! Короли-лодыри! Застоялись, косолапые!

Жнейки работали до темноты. Потом вязальщицы снопов ушли в деревню, а мой отец и дядя Никита остались в поле. Они решили завтра утром встать пораньше и докосить до обеда всю пшеницу.

Мы с Петькой упросили отцов и тоже остались в поле. Вчетвером мы устроились спать в шалаше. Отцы молчали.

В поле поднялся ветер. Вдали вспыхивали зарницы. Мой отец выглянул из шалаша.

— Как бы ветер дождя не надул, — озабоченно сказал он. — Всю работу собьёт.

— Ничего… Дождь вымочит, солнце высушит, — отозвался Никита.

И вновь долгое, тягостное молчание. Мы лежали с Петькой бок о бок между отцами, и их тепло согревало наши тела. Нам было уютно и покойно. Вполголоса мы стали разговаривать о нашем «общем хозяйстве» под крыльцом. Мечтали о подарке для школы, вспоминали о молодой рябине и трёх тополях, посаженных рядом со старой черёмухой.