Раздался громкий плач. Это заплакала Джен. Паркер с минуту глядел на Джима, на его напряженные скулы и закушенную губу.

— У, да ты бешеный, негр! — пробормотал он с проклятием.

Лицо Паркера стало совсем лиловым. Он бросил хлыст и вбежал в дом, хлопнув дверью так, что посыпались стекла.

Негры попрятались по хижинам.

Джен убежала в свою каморку возле кухни и всю ночь проплакала, прижимая к себе дочку.

— Что теперь с нами будет? Хозяин не простит, я его знаю, — причитала она.

— Брось плакать! Скоро все переменится, скоро мы с тобой будем свободными, — утешал ее Джим. — Мой отец сражался за свободу негров. Теперь снова настало подходящее время. О, уж мы покажем себя почище, чем в Канзасе!…

Джен испуганно зажала ему рот:

— Молчи! Молчи об этом!…

Паркер вытаращил глаза.

— Пускай слышат, мне все равно. Старый Грэгори говорил мне, будто бы аболиционисты

— Тише, ради неба, тише, ты нас погубишь! — шептала Джен. — Скажи, какой это Браун? Он белый?

— Да, он белый, но он обращается с неграми, как с равными, и хочет добиться для них свободы. Это тот капитан Джон Браун, которого называют Осоатомским. Эх, славно он пустил красного петуха канзасским богатеям! Старый Грэгори говорит, что было светло, как днем, и негры плясали с головешками в руках…

Не скоро еще заснули Джим и Джен. Дочка их давно спала, а они продолжали шептаться в каморке, и обоим им грезилась будущая свобода.

Наутро Джим Бэнбоу поцеловал жену и дочку, захватил мотыгу и отправился на работу.

В этот день ему предстояло расчистить хлопковое поле. Солнце только что поднялось, но было уже нестерпимо жарко. Джим шел мимо грядковых полей табака. Осенью табак этот соберут и будут настаивать на меду и прогревать на солнце, а потом хозяин отправит его в Нью-Орлеан на продажу.