Ребята шумной гурьбой высыпали на улицу и спустились в темную и сырую, как угольная шахта, подземку. В поезде метро — тряском и плохо освещенном — было тесно и душно. Держась за поручни и качаясь, стояли усталые, бледные люди. С грохотом проносились встречные поезда. В темноте тускло блестели рельсы соседних путей. Подземкой ребята доехали до самого центра Нью-Йорка — до Бродвея. Им редко приходилось здесь бывать. После сравнительно тихой, похожей на провинциальный городок Ямайки они были оглушены шумом, мельканием реклам и потоком людей на улице.

— Вечерний выпуск! Крушение Восточного экспресса! Налет на банк! Ранено четверо!! — кричали во всю силу легких газетчики.

По широкой мостовой двигалось молчаливое стадо автомобилей. В лимузинах сидели нарядные белые леди и джентльмены в цилиндрах. Усталые, сгорбленные «сэндвичи» несли на спине и на груди большие желтые афиши:

«Подвязки Дьюли носит сам президент».

Неба не было видно. Небоскребы стояли, как гигантские стальные корабли. Их плоские крыши блестели, как будто на них лежал снег.

Кучка ребят растерянно оглядывалась по сторонам. Даже миссис Аткинс чувствовала себя не так спокойно и уверенно, как всегда. Дюжий полисмен подошел к ним.

— Прошу не мешать уличному движению. Будьте любезны разойтись, — сказал он, притронувшись к фуражке.

— Мы в цирк, — закричали ребята, — в цирк идем!