– Да уж успела. Винт ты свинтил?

Вот это подозрения! Хуже меня только мосье Потягин оскорблял. Жизнь тяжела, как сапоги в распутицу, как говорил старина Крузенштерн.

– Зачем мне винт прятать? – возразил я. – Чтобы с тобой тут загорать? Великое удовольствие…

– А уж какое мне удовольствие!

Мы немного поспорили, чье удовольствие пронзительнее, мое или Аврорино, я, разумеется, победил, Аврора скатилась в ярость и сказала:

– Я… я… Я с тобой на этом острове и недели не пробуду! Плот свяжу! Уплыву!

– Плыви, – пожал я плечами. – Тут, может, по полторы тысячи в любом направлении! Не заметишь, как утонешь!

– Всегда знала, что вы – реконструкторы – жалкие трусы, не более того, – фыркнула моя новая подружка. – Бывай, хромоногий.

И направилась к выходу из тира.

– Так что, лагерь-то осмотрим?

– Гржжузм!

Ну, или что-то вроде этого.

– Это «да» или «нет»? – спросил я.

– Это отвали!

Какая девушка! Знает слово «отвали»! А между тем его сейчас никто не использует, только в старой литературе, ну, или в монографии доктора Мессера. Может, она его тоже читала? Или это семья виновата? В некоторых семьях сленг передается из поколения в поколение, а некоторые даже вообще свой язык придумывают, независимый.

– Учти, Уткин, я все про тебя знаю, – Аврора вдруг остановилась и уставила на меня свой укоризненный палец. – Все!

– Прямо все-все-все? – поинтересовался я.

Аврора сощурилась.

– Все.

– Например?

– Например, ты любишь играть с людьми, – Аврора сузила глаза и стала еще красивее. – Жестокие забавы, мерзость всякая. Вот эта твоя последняя выходка – я имею в виду всем известную историю с ботами-рабами, она закончилась весьма печально! Твой друг, кажется, его звали Виталием… Насколько я знаю, его лечат до сих пор. После твоего эксперимента он отказывался от пищи почти месяц!

Это Потягин. Отказывался от пищи. Но это он не из-за меня отказывался, а из-за своей нечистой совести. Когда совесть не чиста – в рот не лезет колбаса.