Вернее, не он сам, а его семья. Он уже неделю жил здесь, в освободившейся комнате, и было известно, что Лидина мама, уборщица той же больницы, дала ему старую, связанную проволокой раскладушку и тумбочку, и он спал в неуютной, пустой комнате с ободранными обоями и разбитым окном. И вообще, надо сказать, в их больших домах живет уймища разных людей, от дворников, парковых рабочих и продавцов до штурманов дальнего плавания, и вся жизнь на виду! Через минуту двор знает, кто какой купил телевизор, у кого на носу свадьба, а у кого — развод, кто получил в подарок урчащего плюшевого мишку, а кто — отцовского ремня. Из уст в уста передается, да и через распахнутые окна слышно…

Машина остановилась у подъезда.

Из кабины вылезли шофер и маленькая худенькая женщина с быстрыми глазами. Шофер стал открывать борта, и тут выяснилось, что в семейство Ломакиных входит еще мальчишка. Он сидел в кузове за шкафом и, когда машина остановилась, встал — крепенький, губастый, в синих выгоревших джинсах, в картузике, похожем на велосипедный, с прозрачным зеленым козырьком, отчего лицо его было в зеленоватых бликах, словно он плавал под водой.

— Ого, — сказала худенькая женщина, — сколько зелени! Добрый день, мальчики! — И через секунду: — Слезай, Ваня, прибыли…

Ваня задом полез с машины, долго ловил ногой двойной задний скат и не очень ловко спрыгнул на землю. «Ну, этот из семейства пресноводных! Увалень…»— сразу понял Феликс. У него было безошибочное чутье на таких, потому что присутствие у человека характера сразу видно — он каким-то образом выпирает на его лице, чувствуется в манере говорить, во взгляде и даже в походке. Глянув на этого Ваню, Феликс уже определил, какое место займет он в их компании: конечно же, поближе к хвосту…

У машины тотчас появился Валерий Михайлович, высокий, сутуловатый, с мягкими тихими глазами, — и не скажешь, что он хирург, делает операции и не боится крови. Потом Феликс заметил у машины Диму и нескольких малышей.