Тщась убедить, он вздергивал брови, выкатывал глаза; говорил, сбиваясь:

- Уважаемая, видите ли, вещь эта, - мгновенно согнувшись, он бережно, концами пальцев прикоснулся к бесценной вязи металла, - есть основания полагать, очень старая вещь... Исторического, музейного значения, понимаете? Вы не могли бы уступить ее мне? Я заплачу. Я прилично заплачу... я...

Он сбился окончательно, видя, как пухлое лицо, прямо на глазах, в один миг, налилось сердитой краснотой, словно томатным соком. Глаза почти исчезли - в яростном прищуре. И слова полетели, будто камни, хотелось заслониться рукой:

- С утра уже лыка не вяжет! В бочке - и то дно есть, а у них, пьяниц треклятых, нету!

Тарас Федорович еще открывал рот, силясь оправдаться, объяснить, но хозяйку уже сменил на позиции друг дома - пес, на все аргументы отвечающий выразительным "р...р-гав!"

Надо было уходить - не шли ноги, не подымались! Неужели все рухнуло - из-за собственной глупости, безумной, непростительной торопливости?

Завернув за угол, Герлах сел на крылечко, совсем такое же, не было лишь той вещи - желанной, неповторимой редкости. Сидел, горестно перебирая иные, возможные варианты партии, разыгранной с хозяйкой, где получил он мат в два хода. Во всем превосходные, варианты эти обратной силы не имели...

Вот тут и появился мальчик - приехал на плавно развернувшейся створке старинных дощатых ворот: лицо как сорочье яйцо, уши лопушками. Спросил деловито, озабоченно:

- Дядя, вы чего сидите? Вам плохо? Может, воды принести?

Тарас Федорович покачал головой убито и вдруг встрепенулся, вспомнив все, что читал когда-то о мальчишечьей предприимчивости и вездесущности, - забрезжила надежда...

Стараясь не спешить и говорить внятно, как тугоухому, объяснил дело. Мальчишка, назвавший себя Крохмалевым Артемом, уловил суть сразу.