— Мама к чему-нибудь прицепится, кричать будет. Я обычно гуляю одна по паркам, по пляжам до полуночи, пока она не заснет. Иногда до утра гуляю, если у нее бессонница, свет горит. Пару раз меня пытались изнасиловать, но я убежала.

К тому времени я уже понимал — все, что говорит Милена, есть совершенно дикая смесь чистой правды и беспардонной лжи в динамической, постоянно меняющейся пропорции. Но определить, где есть что, было практически невозможно. Она сама верила во все, что несла.

Я принялся обозревать морской пейзаж. Волны потемнели, возмужали и обзавелись седыми гребешками.

— Вот что, — сказал я после некоторого раздумья, вернувшись взглядом к Милене. — Чем тебе искать приключений в темноте на свою...

— ...задницу, — вздохнув, подсказала она.

— Да. Я лучше возьму тебя с собой на съемку. Если, конечно, хочешь...

— А можно?! — она сделала «большие глаза».

Я молча смотрел на Милену. Потом улыбнулся и тоже вытаращился. Пару секунд она недоумевала, затем, видимо, догадалась, что ее передразнивают, покраснела и тотчас вернула свои гляделки в статус-кво с немного сконфуженным видом. И тоже улыбнулась. Догадалась, что переборщила и я понимаю ее игру?

Не знаю, но, забегая вперед, скажу, что больше она мне никогда «больших глаз» не строила, очевидно, метод был забракован и отброшен как слишком примитивный и легкораскусываемый.

* * *

Съемочная смена закончилась к двум часам ночи, и я подвез Милену домой. Вышел из машины, провожая ее. Вся «клюшка» спала, лишь на последнем, девятом этаже светилось одинокое окно — полуночник бодрствует, либо чей-то склероз препятствует экономии электричества. Не доходя к своему парадному Милена остановилась и фыркнула — с шумом выпустила воздух через ноздри.

— Что? — спросил я.

— Вот черт, — сказала она, — мамаша загуляла... Из мрака донесся кошачий ноктюрн.

— Откуда ты знаешь?

— Да по ряду признаков. Вот будет весело, если она опять забыла мне ключ оставить...