— А у нас контрольные были! Теперь каникулы начались!

— О-о, это хорошо. Чем же думаешь заняться?

— Ох, прямо каждый день по плану расписан! Беседы, разные посещения… Прошлый год даже замучились!

— Ну, а как с английским? Опять двойка?

Витя потупился:

— Тройка. Зубрил, зубрил… Да разве на нашего Ивана Ивановича угодишь! Всех режет, такой «Пинкертон»… Гаврила Семёнович, а что это вы делаете?

— Да вот старьё разбираю. Рисунки, этюды…

Витя с интересом заглянул в ящик.

— Гаврила Семёнович, а почему здесь целая куча, и всё про одно и то же?

— Всё пробовал, как лучше будет. Узнаёшь?

— Конечно! Вон на стене висит, с рекой! — И Витя показал на большую картину в тяжёлой, бронзовой раме.

— Ну, а какая, по-твоему, лучше?

— Ясно, та! — Витя ткнул пальцем на стену.

— Потому и лучше, что вот этих целая куча, как ты выразился.

Витя присел и погладил ластившуюся у его ног собачонку.

— Гаврила Семёнович, а что это за мощный старик? — тут же спросил он, показывая на лежащую в ящике гипсовую голову.

— Этого старика Зевсом звали, — улыбнулся Гаврила Семёнович. — Древнегреческий бог. Хочешь, подарю?

— Спасибо, что вы! Зачем он мне, бог-то?..

Гаврила Семёнович нагнулся над ящиком, вынимая из него какие-то растрёпанные папки.

— Значит, режет вас всех «Пинкертон»? — повторил он.

— Ага! — Витя глубоко вздохнул. — Он, говорят, в войну разведчиком был… Мы у него на уроках как мёртвые сидим. Чуть пошевельнёшься — вон из класса!

— Значит, не любите его?

— Что вы, Гаврила Семёнович, наоборот! Мы арифметичку не любим: она, у кого отец директор или генерал, ласковая. А Иван Иванович справедливый, всех подряд гробит. Гаврила Семёнович, а вы мне обещали «Трёх мушкетёров», когда каникулы начнутся.