Наконец Шпунтик достиг самой вершины клинообразного луга и взобрался на самую высокую муравьиную кучу. Там он повернулся к склону и увидел следившую за ним мать.

— Мамочка, смотри! — крикнул он и спрыгнул. Он ткнулся пятачком в траву, перекувырнулся, перекатился пару раз на крутом склоне и налетел на следующий муравьиный холмик, метрах в пяти от верхнего.

— Молодец, родной, ты очень ловкий, — нежно похвалила его мать и направилась к дубу искать желуди.

К концу этого захватывающего дня Шпунтик совсем умаялся. Он залезал на все, что попадалось по дороге: на каждое возвышение и бугорок неровного луга, на каждую муравьиную кучу и каждый пенек от срубленного вяза. Он даже умудрился влезть на самую верхнюю толстую часть огромного сука, который лежал одним концом на земле, и спрыгнул с высоты примерно в четыре метра. Но каждая попытка кончалась падением со всего размаху, и к вечеру теплого августовского дня Шпунтик не только набил себе немало синяков, но и несколько приуныл.

Они с матерью только что покинули мелководье, где как следует напились воды из ручья, и сейчас стояли в том месте, где из года в год поток, делая резкий поворот, подмыл берег. Они стояли на высоте примерно пять метров, а позади них подымался крутой, покрытый короткой травой склон холма.

«Если забраться на вершину, поневоле побежишь быстрее», — подумал Шпунтик. И вслух сказал:

— Мамочка, ты говорила, что свиньи не могут плавать?

Миссис Барлилав, как и всех ей подобных, приучали с детства верить россказням старых свиней. Считалось, что свинья, которая попытается плыть, порежет себе горло своими острыми копытцами из-за неловких движений. В этом она постаралась убедить и своего сына. Она сейчас до отвала наелась желудей, разных корней, трав и ягод, не считая утренней порции земляных каштанов, принесенных служителем, и сейчас сонным взглядом созерцала мерцающую воду и говорила с сыном почти машинально.