Мальчик картавит и всё время произносит "л" вместо "р". Неопределенно махнув в сторону следующей улицы, он тут же энергично проводит рукавом по вздёрнутому носу и сам сообщает мне:

- Их отец ногу сломал.

- В больнице лежит?

- А где же ещё? - говорит он, считая мой вопрос нелепым.

- Как тебя зовут?

- Шулка Лемзиков, - глуховато басит мой новый знакомый и снова вытирает нос.

Мы не стоим на месте. Мы идём: я - по занесённому снегом тротуару, Шурка "выписывает" коньками рядом по канаве.

- В каком ты классе?

- В четвёртом.

Так оно и должно быть. Шурке лет 11-12.

- Хорошо учишься?

- Нет, плохо.

В Шуркином ответе столько философского спокойствия, что мне сразу кажется, будто у меня случилось что-то с ушами.

- Плохо? - переспрашиваю я. - Почему?

- Не хочу учиться.

- Почему не хочешь? - Меня удивляет уже не сам ответ, меня удивляет эпический тон Шурки.

- Не охота.

Попробуй переубедить человека, чтобы он делал то, к чему у него нет охоты!

И я оставляю в покое учёбу и спрашиваю о другом:

- А с кем ты живёшь?

- С мамой.

- А отец есть?

Помолчал, а потом мрачно:

- Отчим.

- За двойки наказывает?

- Так я и буду ждать, чтобы он меня бил. - И в Шуркиных глазах на мгновение вспыхивает злой огонёк.

- А школа у вас хорошая?

- Самая лучшая. Вот она! Во всём городе другой такой нет. В прошлом году только построили. Четыре этажа.

Школа - новое белое здание с колоннами - действительно замечательная. И занимает она, чувствуется, не последнее место в Шуркином сердце. Злой огонёк в его глазах угасает и загорается новый: искреннего восхищения и гордости.

- И учительница у вас хорошая? - я стараюсь отыскать другой кончик в запутанном клубке Шуркиной неуспеваемости.

Молчит, что-то взвешивает. Потом снова энергичный взлёт рукава к носу и, после недолгого молчания, неопределённо: