- Я о всех всё знаю. О всей улице...

- А... стихотворение назавтра ты тоже знаешь?

Спрашиваю наугад и попадаю прямо в цель: стихотворение назавтра задано.

- Я завтра утречком, перед школой, выучу, - по-своему беззаботно сообщает Шурка и выписывает на узкой ледяной тропинке замысловатую фигуру.

Мы подошли к небольшому домику с красной железной крышей.

- Вот тут Лорка Муравейка живёт, - показывает Шурка и, наверное, желая поскорее прервать своё дорожное знакомство, мчится дальше.

Болтались рыжие уши его старой шапки, мелькали тёмные заплатки на красных штанах. И хоть не видно было его глаз, представлялся мне смышлёный, насупленный и не совсем разгаданный взгляд.

Что-то симпатичное было в этом взгляде.

Шурка здорово изменился за это время. Вытянулся, возмужал. Даже чуб завёл.

На нём были линялая голубая соколка и подвёрнутые выше колен неопределённого цвета хлопчатобумажные брюки. Чёрный непослушный и, как сам хозяин, неухоженный чуб торчал во все стороны из-под некогда малиновой, вышитой серебром, бархатной тюбетейки. Шурка босой - и так жарко...

- Ну что будем делать с вами, орлы? - вновь обращается милицейский старшина к ребятам. - Мне кажется, что всем вам надо сначала в отделение милиции заглянуть. Там быстро решат, кого из вас куда отправить, если уж вам так надоело жить дома и учиться в школе...

Старшина не успел кончить, как вдруг произошло совсем неожиданное. Первым сдался "атаман". Человек, ещё не искушённый жизнью, он подался к матери и, забыв о своём достоинстве путешественника, заголосил вдруг на всю привокзальную площадь:

- Мамочка, я больше не поеду-у-у!..

Это послужило сигналом к отступлению других. Узкоплечего "атамана" с полевой сумкой на боку поддержали остальные.

Капитуляция была самой позорной.

Один лишь Шурка Ремзиков, брезгливо кривя толстые обветренные губы, независимо глядел в сторону, всем своим видом давая понять, что нести ответственность за этот позор он не собирается.