Причиной неожиданно прорвавшейся ласки было сознание абсолютной оторванности от внешнего мира и страх перед будущим. Теперь, когда он знал, что рядом нет ни мамы, ни папы, ни бабушки, всю нежность, которую он к ним тайно питал, ему невольно пришлось перенести на свою единственную спутницу.

— У тебя ничего не болит?

— Не знаю.

— Как это — «не знаю»? Ты что, ничего не чувствуешь?

— Нет.

— Вот это здорово! А мне... Ой! Будто со спины шкуру содрали, а по лицу прошлись горячим утюгом»

— Мне тоже... Ой!

— Тоже? Почему ж ты сказала, что ничего не чувст вуешь?

— Показалось. Ой! Вовочка, помоги снять рюкзак. Жжет сзади. И пить хочется.

— Ты эти нежности брось,— уже сурово промолвил мальчик.— Называй меня Вовкой. А пить и мне охота.

Он помог ей освободиться от рюкзака, тяжело вздыхая каждый раз, как она вскрикивала от боли, и стараясь сам не стонать. Затем с трудом стянул лямки с себя и положил рюкзак на что-то мягкое — не то мох, не то траву.

— Интересно, куда мы провалились? А, Вовка?

— Откуда я знаю?

Послышалось всхлипывание. Оно продолжалось недолго, потому что Галка вспомнила известную пословицу о слезах, которыми горю помочь нельзя, и умолкла.

— Что ж мы сидим? — сказала она.— Давай куда-нибудь двигаться. Иди за мною!

— Почему я за тобою, а не ты за мною?

— Чудак, я же шефствую, а не ты.

— Иди-ка ты со своим шефством!

Они попробовали 'карабкаться вверх. Однако быстро поняли бесцельность своих усилий и поползли наугад, волоча рюкзаки и время от времени останавливаясь, чтоб передохнуть. То и дело раздавались стоны, которых теперь уже никто не стеснялся.

Хотелось пить, но никакой надежды удовлетворить жажду не было, и они с пересохшими ртами едва продвигались вперед. Впрочем, невозможно было определить, в какую сторону они направлялись,— вперед или назад: темнота исключала возможность ориентироваться. Положение казалось 'безвыходным. О фонарике от страха забыли. О спичках тоже...