Я с детства помню эту кость, которая становится поперек горла и мешает сказать: "Да, я ошибся".

- Не буду врать, не буду отпираться, - сказал я, стараясь проглотить эту проклятую кость, - вы правы, это я сгоряча. A все же Любопытнов должен был спросить меня, или вас, или командира.

- Разрешите, мол, помогу товарищу? Да вы же первый подумали бы: "Ах ты хвастунишка!" Уж решил помочь, так и помогай без рекламы. Правильно я говорю?

- Ну, правильно.

- А теперь еще... насчет дурака. Тоже сгоряча?

- Да как же вы не понимаете, что я бы и сыну так сказал?

- Ну, по-моему, и сыну не обязательно. Но с этими детьми мы еще не заслужили права разговаривать по-отцовски. Мы знаем их без году неделя, а если говорить по совести вовсе не знаем. И друзьями им еще не стали.

- Никто-никто из ребят в Березовой Поляне не обиделся бы на меня. Там каждый мальчишка отличил бы грубость от резкого слова, сказанного сгоряча.

- Опять сгоряча?

- Ну да, сгоряча. Он такую чушь понес: я, мол, в отместку к нему придираюсь. Мелкая душа ваш Катаев.

- Уж и мой!

Василий Борисович встал, прошелся по комнате:

- Хотел бы я знать, что за плечами у этого мальчишки.

- Зачем?

- Как зачем? Чтоб лучше понять природу его грубости, чтоб увидеть, откуда она.

- А вы не думаете, что грубость Катаева не от каких-то сложных причин, а от давно укоренившегося хамства?

- Нет, не думаю, - твердо сказал Василий Борисович, - Вспомните сегодняшний случай. Он привел в порядок эти самые дрова не потому, что боялся вас или меня, не потому, что боялся ссоры с ребятами, - он просто не допускал, чтобы из-за него кто-то лишился удовольствия. Нет, Семен Афанасьевич, я думаю, мы должны помнить простую вещь: если неудача - ищи причину в себе.

* * *

Ну что ж. Я искал. Мне казалось, ошибки не было в моем к нему отношении, кроме того злополучного "дурака", не было слова, сказанного зря, поступка, который мог его понапрасну оскорбить, задеть. Напротив, задевал и оскорблял он сам всех, походя, без разбору и без всякой видимой причины.