Вон Витязь и Катаев намечают клумбу - вбили кол, привязали веревку с палочкой на конце и описывают круг. Занятие мирное, но Николай, но обыкновению, яростно чертыхается.

- Потише! - говорю я, проходя мимо.

Он умолкает, но так стискивает зубы, что на скулах вздуваются желваки.

- У него иначе не получается, - миролюбиво говорит Гриша.

- Пускай попробует обойтись, еще ловчее получится, - советую я.

На огороде истово трудится Василий. Работа горит в его руках, он способен копать без устали с утра до позднего вечера, и видно, что наслаждается: раскраснелся, глаза блестят. Он почти не смотрит по сторонам, не командует, ему неохота отрываться от дела. Но, взглянув мельком на Горошко, он подходит, почти вырывает у того из рук лопату и минуту-другую сосредоточенно копает. Потом так же молча сует Ване рукоятку и возвращается на свое место. Уважительно поглядев ему вслед и тихонько вздохнув, Ваня погружает лопату в землю под другим углом - так, как показал Коломыта.

Вечером застаю Василия на крыльце. Черное небо сплошь усыпано звездами. Звезды, что ли, он изучает? Тоже присаживаюсь на ступеньку. Некоторое время молчим.

- Звезды-то какие! - говорю я.

Он долго не отвечает, я уже думаю о чем-то другом, и вдруг он произносит медленно:

- Не люблю я этакую ночь. В такую ночь у меня отец помер. Я в детдом-то уходил от мачехи... Да по отцу заскучал, вернулся. А уж теперь, когда отец помер, ну ее в болото... Эх, какой у меня отец был: крепкий, боевой... Бывало, пойдем с ним, а он рассказывает, как в Красной Армии был, как воевал. Или, бывало, я иду у него за плугом, посвистываю. Рубаха расстегнута, без пояса, ветер рвет, а мне нипочем... Так бы и шел, так бы и шел...

Он умолк. Я не шевельнулся, не подал голоса, боясь его спугнуть.

- Еще я любил лошадей обхаживать. Бывало, едешь зимой - занесет всего, запушит, закидает снегом. А мне нипочем!

Опять помолчали.