- Вы... кажется... изволите... шутить? - спросил я, придерживая себя на каждом слове и не повышая голоса.

- Ну-ну, - повторил Кляп, но уже не так, как в первый раз - сыто и с видом превосходства, - а суетливо, неуверенно. - Ну-ну, зачем же все так близко принимать к сердцу? Я наслышан, наслышан о вашем горячем нраве... Хотел, так сказать, убедиться... ха-ха...

- Вы неудачно шутите, - сказал я. - В другой раз не советую вам убеждаться таким образом в особенностях моего характера. Не советую.

После этого разговора я не только смотреть на него - думать о нем не мог. Я понимал, что это скверно, - ведь мне с ним работать, к нему первому обращаться по любому делу. Но и одолеть отвращение я тоже не мог.

Знаю я эту подозрительность, которая не верит, что можно остаться честным рядом с деньгами. Но до сих пор никогда еще ее грязное жало не обращалось против меня.

Я видел: ему страстно хочется поймать меня на какой-нибудь недостаче, на какой-нибудь оплошности. Прямых подозрений он больше не высказывал. Но однажды, развалившись на стуле, порассказал о том о сем:

- В Хмелевском детдоме зав нагрел себе руки. Тысячи полторы прикарманил. И не придерешься - такой ловкач, все шито-крыто! Комар носу не подточит...

Я скриплю зубами, но помалкиваю.

- А вот в Струмках директор Ладенко - тот поазартнее, тот тысяч на пять...

- Стоп! - говорю я. - Хмелевского зава не знаю, потому молчу. А Ладенко не трогайте. Его знаю. Не поверю. И в обиду не дам, и напраслины слушать не стану.

- То есть как это не поверите? Я его к суду привлекаю, а вы не верите! - Кляп обиженно выпрямляется на стуле.

- Я его знаю. На воровство он не способен.

- А если его осудят?

- Значит, ошибутся. Все равно не поверю.

Кляп смотрит на меня так, словно я чудище заморское.