К нам у Ивана Никитича был какой-то особенный, непонятный мне интерес. Звали мы его редко, болеть у нас было не в обычае. Но он сам приходил к нам, серьезно спрашивал: "Гостя , принимаете?" - и оставался на час, на два. Подолгу сиживал в саду, где вместе с кустами малины и смородины прочно пустил корни Крикун. Иван Никитич никому не мешал, не приставал с вопросами, - ребята сами охотно рассказывали ему о своих делах, о себе. Его не стеснялась даже самая застенчивая из обитателей нашего дома - Лида.

Лиду занимали прежде всего нравственные категории. Она определяла людей такими словами, как "справедливый", "хороший" или, напротив, "нечестный", "злой", "жадный". Про Ивана Никитича она сказала:

- Он добрый. Это хорошо. Потому что доктор - самое главное - должен быть добрый.

- Самое главное для врача - знания, опыт и мужество, - сказал Василий Борисович.

- Это конечно, - согласилась Лида, - но доброта главнее. Потому что если не жалеешь человека, как ему поможешь?

- А вот так: вправил руку - и хорош! Или отрезал ногу - быстро, раз, раз! При чем тут жалость? - заявил Митя, словно он уже самолично отрезал не меньше десятка чужих ног.

Лида сурово поглядела на него карими глазищами, но спорить не стала.

Иван Никитич тоже отмечал Лиду:

- Какие внимательные глаза у девочки. И так она, знаете, требовательно смотрит... засматривает вам в душу, как будто проверяет - все ли у вас там в порядке?

Он навещал нас неожиданно, в самые разные часы, а походив, поглядев, спрашивал меня про ребят:

- Вот этот, такой шумный, - он вообще как себя ведет?

- Какой? А, Катаев... Это твердый орешек, - честно отвечал я.