Если я правильно понял характер Вышниченко (бывает же, что можно и за час понять человека!), ни при каких обстоятельствах он не допускал мысли о поражении. Считать себя побежденным он просто-напросто не мог. И мы с ним вернулись как сообщники, дружно разыгравшие одну и ту же веселую шутку. Его не надули, не одурачили, с ним пошутили, да еще как ловко!

Василий Борисович молча выслушал мой рассказ,

- Опять не согласны? - спросил я.

- Да как вам сказать... Победителей не судят!

* * *

Вышниченко и еще троих новеньких мы определили в отряд Коломыты. К каждому из новеньких прикрепили "старика" - пускай на первых порах покажут, расскажут, помогут обжиться. И я сказал Мефодию:

- За Вышниченко отвечаешь ты. Ты, брат, привык за себя одного думать думай и за него, пока не освоится с нашими порядками. Все время думай!

Мефодий смотрел на меня и все моргал, моргал быстро и мелко. Это я за ним уже знал: моргает - значит слушает внимательно, старается вдуматься и ничего не упустить.

Катаеву мы поручили двух восьмилетних - Паню Коваля и Йемена Артемчука. "Куда мне их?" - ясно говорило его лицо, но вслух он не запротестовал. Вечером, незадолго до сигнала "спать", я позвал его в свой кабинет:

Смотри, Николай, с этими ребятами нельзя рывком, злым словом.

- А зачем...

Он, конечно, хотел сказать: "Зачем мне их навязали?"

- Не прерывай, слушай, если с тобой говорят. Коваль - сирота.

- Я сам сирота.

Подавляя бешенство, я сказал очень тихо:

- Раз сам сирота, должен лучше другого понять. У него мать неделя как умерла, ему восемь лет. А у Артемчука мать в больнице, при смерти. Понял? А не хочешь понять - возьмем их у тебя, передадим другому. Тут сердце нужно, а в тебе, я вижу, сердца еще маловато. Так как же - оставить ребят за тобой или другому передать?