Если б я не был с ними все время, я бы подумал, что они столковались: диалог шел без запинки, как на сцене.

- Где же свои? - вдруг, чуть не плача, прорвался Вышниченко. - Где они, свои-то яблоки? Их рвать не велят.

- А у тебя терпенья нету? Зеленых хочешь? - отвечает Коломыта.

- Да ничего я не хочу! - завопил Вышниченко.

Но тут высунулась из окна рассерженная Татьяна Егоровна.

- Чего кричишь? Скажи пожалуйста, еще шумит!

Мы продолжали работать молча. Но и половины не успели сделать, как стемнело.

- До завтра, Татьяна Егоровна, - окликнул я хозяйку. - Будь здорова! Придем с утра.

- Будь здоров! - Кажется, голос Татьяны Егоровны прозвучал чуть милостивей.

Наутро чуть свет мы снова были у хаты Татьяны Егоровны. Скоро вышла и сама хозяйка - она спешила в поле. Она сдержанно поздоровалась, мы так же сдержанно ответили - было не до разговоров. Часов в одиннадцать Вася вбил последний кол, и мы отошли, чтоб со стороны полюбоваться на свою работу. Вышниченко стоял столбом, ни на что не любовался и, видно, хотел только одного - поскорей отсюда уйти.

Окно было настежь, я постучал в стекло:

- Бывайте здоровы!

На крыльцо выскочила девушка лет шестнадцати с тарелкой ватрушек в руках.

- Постойте, постойте! Мама велела, чтобы вы непременно отведали!

Я отведал. С достоинством, неторопливо, вытерев сперва руки платком, взяли по ватрушке Коломыта и Шупик. Вышниченко не трогался с места и глядел в сторону.

- А ты? Бери, бери, что ж ты!

Михаил замотал головой - не хотел он этих ватрушек.

- Нет, нет, я тебя так не отпущу, мама велела, чтоб все ели, бери, слышишь?

- Бери! - холодно сказал Коломыта,

Почти не глядя, Вышниченко протянул деревянную, отяжелевшую руку и неловко взял угощение. Мы пошли домой, на ходу каждый вкусно похрустывал румяной корочкой. Один Миша всю дорогу нес свою ватрушку в вытянутой руке, точно ужа или лягушку. Едва мы вошли в ворота, он отдал ее первому попавшемуся малышу.