— ...а вы, Константин Степанович, не забудьте, пожалуйста, еще и о ее двух спутниках...

— ...диаметром девять и двадцать четыре километра, — сказал академик и с шумом выдохнул из себя воздух. — Вы знаете, дорогой Филипп Иванович, у меня закралось подозрение, что вы догадываетесь, хотя и смутно, о какой из планет идет речь.

— Выдержит ли мой хлипкий организм температуру этой симпатичной планеты? Ведь я же не так приспособлен к холоду, как моя незабвенная Инфочка или ныне здравствующая Гусенька.

— К чему паниковать, дорогой Филипп Иванович? Вы же знаете, что не так страшен Марс, как его малюют. В конце концов, разве вы будете бегать по Марсу в трусиках? Кстати: в Антарктиде зарегистрировано минус восемьдесят два, а ведь там работают люди.

— И потом, Константин Степанович, меня, честно говоря, смущают эти крошечки-кратеры. Из сугубо праздного любопытства я взглянул на фотографию Марса. Их ведь тысяч десять.

— Успокойтесь, это же не кратеры огнедышащих вулканов.

— Значит, волноваться не стоит, Константин Степанович?

— Нет, нет! Тем более, дорогой, я слыхал, что ваша лаборатория имитации не случайно носит такое название. До меня даже дошли слухи, будто ваш институт в основном и держится на этой лаборатории. Не помню, кто, однако это был наверняка не ваш сторож, мне как-то по секрету сообщил, что многие приборы в этой лаборатории установлены не зря — они фиксируют, какие созданы условия для имитации марсианского климата. Потом мне кто-то проболтался, что вы каким-то образом сумели выяснить, как ведет себя живая клетка при зверском холоде. Будто бы сначала в ядре... Ах, этот склероз! В ядре появляется... гм... как там ее?