— Торгаш вырастет! Тунеядец!

— Это мой сын! — сказал папа ледяным голосом. — И я воспитываю его так, как считаю нужным!

— А я ему никто? Я — квартирант! — совсем зашёлся дед. — Я — посторонний! Человек с улицы! Так нечего меня из милости к барскому столу допускать! Обойдусь! — В прихожую побежал и уже оттуда кричит: — Парня жалко! Тряпичники чёртовы!

— Вика! — Отец кулаком по столу застучал. — Не позволяй ему меня оскорблять!

Мама по комнате мечется, руки, как певица в филармонии, к груди прижимает:

— Ну, Володя! Ну, папочка! Успокойтесь!

Дед как тряхнёт входной дверью! Мама, как всегда, рыдать и приговаривать:

— Когда вы мне душу рвать перестанете! Это же мой отец! Вы не знаете его! Он замечательный! Он добрый!.. Вы просто не знаете его.

Ничего себе добрый! Живёт с нами меньше года, а уже со всеми поругался. «Вы не так живёте! Вы не так мыслите!» Папа тогда правильно сказал: «Живём как умеем и другим не мешаем».

Дед раньше где-то в другом городе работал, на Севере где-то. Я до школы ему всякие письма посылал — картинки рисовал, а он мне — тапочки меховые, клыки моржовые. Один раз карманный фонарик прислал, только он перегорел быстро. А потом я в школу пошёл, да ещё меня стали на пианино играть обучать, — в общем, времени ни минуты. Ну, наша переписка и кончилась. Но я всё-таки к нему хорошо относился. А он приехал — сразу стал надо мной издеваться! Ещё в аэропорту говорит: «Что это за пудель Артемон?»

Я, может, специально три недели тётю Агу упрашивал, чтобы она мне во взрослой парикмахерской укладку сделала, я, может, спал сидя… Я думал, мы с дедом будем везде ходить и будем всё покупать, а он на работу сразу устроился. Даже телевизор со всеми не смотрит. И как меня увидит, так сразу:

— Ну что, двоечник, много двоек нахватал? — Это он так шутит, это шутки… Я, может, за всю жизнь только четыре двойки получил, да и то текущие, их, может, и в журнале не было! Самая большая моя мечта — уехать подальше, чтобы ни родителей, ни деда, ни тёти Аги, ни квартиры нашей здоровенной не видеть тыщу лет!