Алексей Степанович открыл.

Отстранив его рукой, в мастерскую вошел жилец с верхнего этажа в спортивных брюках с лампасами. Посмотрел на него с вызовом и презрением.

- Я Лелькин родитель, - сказал. - Ты ее лепил голую?

На столе среди чайных чашек, пачек печенья и сахара стоял вылепленный утром из пластилина эскиз. Лицо было только намечено, но сходство с Лелей ошеломляло. Алексей Степанович знал, что такого в большой скульптуре он не добьется.

Леля поднималась с табурета кому-то навстречу. Движение ее было в подготовительной фазе - она лишь слегка переместила центр тяжести вперед. Это был тот момент, когда мозг еще не поверил, но сердце уже отозвалось и закипание радости в нем уже началось.

- Лелька, - прошептал Родитель. И воскликнул: - В трусиках!

Алексей Степанович поморщился, отобрал эскиз, поставил на полку повыше.

Родитель прошелся вдоль стеллажей.

- Девок-то. И все бесстыжие.

- Вы, собственно, зачем? - спросил Алексей Степанович.

- А Лелька больше к тебе не придет. Я ей запрещение сделал. Родитель сел к столу, схрупал печенину крепкими зубами. - А это что за хреновина? - Он бросил кусочком печенья в каркас.

Алексей Степанович приподнял Родителя за шиворот.

- Здоровый, - сказал Родитель. - Трусцой бегаешь. Я тоже здоровый. Он рванулся волчком, но Алексей Степанович посадил его в кресло. - Ничего, - сказал Родитель. - Сыграно. Приедет Герберт в отпуск, я ему скажу. Он тебя как клопа. Частушку знаешь?

В общежитии клопы,

Кто их давит, тот тиран.

Ведь в клопах-то наша кровь

Кровь рабочих и крестьян.

Знаменитый поэт написал. Сазонт с Лиговки. Выпить бы. У тебя нету?

- Нету, - сказал Алексей Степанович. - Впрочем... Помогите мне набросать глину. Ставлю рому стакан. Кубинского... - И объяснил, что глину нужно набрасывать на каркас, что это займет часа полтора. Работа тяжелая.