За огромным письменным столом сидел пожилой полицейский полковник с серым, уставшим лицом и набрякшими веками («От бессонницы? - подумал Тельман. - От ночных допросов?»). У окна за маленьким столиком пристроилась стенографистка, белокурая, крупная, исполненная чувства ответственности; она старалась сохранить бесстрастность на холеном лице, но это ей плохо удавалось.

- Садитесь, - сказал полковник.

Эрнст Тельман опустился на удобный стул с мягким сиденьем.

Последовали вопросы: имя? фамилия? год рождения? специальность? принадлежность к партии?

- Свой арест считаю незаконным. На любые вопросы до встречи с адвокатом отвечать не буду. Прошу предоставить мне бумагу, ручку, чернила.

- Для чего? - спросил полковник, не поднимая головы.

- Я напишу ходатайство имперскому обер-прокурору.

- С какой целью?

- Я потребую немедленно назначить ускоренное следствие по моему делу, потому что, повторяю, арест считаю ошибкой, никакой наказуемой законом вины за мной нет.

- Так уж и нет? - Хозяин кабинета поднял голову, и Эрнст Тельман встретился с его взглядом. У полковника были свинцовые, тяжелые глаза, абсолютно неподвижные. - Бумагу и пишущие принадлежности вы получите. - Полковник нажал кнопку на боковой панели стола. Вошли два полицейских. - В камеру.

Уже в дверях Эрнст услышал ровный, без всякого выражения голос:

- Ничто вас не спасет, господин Тельман.

...Камера была узкой, душной, с высоким потолком, под которым примостилось крохотное оконце в частой решетке. Кровать, выдвижной из стены столик, табурет.

Ему действительно принесли два листа бумаги, чернильницу, ручку. Ходатайство имперскому обер-прокурору было написано и передано молчаливому стражнику.

В этот первый день у двери его камеры несколько раз прозвучали шаги кованых сапог, останавливалось два или три человека (Эрнст Тельман физически ощущал их близкое присутствие), поднималась задвижка на круглом глазке. Его рассматривали...