Величественные аккорды накатывались с эстрады в зал. Казик играл. Ему хотелось, чтобы обманутые фашистами люди вспомнили своих отцов и матерей, детей и жен, оставленных далеко от Пиренейского полуострова. Он словно спрашивал тех, кто притих сейчас за столиками ресторана: во имя чего вы воюете? Зачем разоряете древнюю прекрасную Испанию, зачем глумитесь над ее мужественным народом? Он говорил марокканцам: вернитесь к себе домой! Там, на своей родине, боритесь за свободу и независимость Марокко. За кого вы отдаете свои жизни? Зачем помогаете Франко и его приспешникам душить испанскую революцию?

Сделав переход, он заиграл «Траурный марш» Шопена. Видно, игра стоила ему больших усилий. Звуки фортепьяно, громкие и чистые вначале, постепенно стали затухать. В изнеможении Казик откинулся на спинку стула. Из забытья его вывел глухой шум в зале. На поляка сочувственно смотрели музыканты, до его прихода аккомпанировавшие певичке. И сама она глазами, полными сострадания, смотрела на пианиста.

Еле державшийся на ногах пьяный марокканец в темном бурнусе подошел к эстраде и протянул Казику стакан вина.

— Пей!

Майор ударом ноги выбил стакан из рук наемника. Скрючившись от боли, марокканец отлетел к заставленным бутылками столам. Раздался звон разбитого стекла.

Офицер грубо схватил за плечо пианиста.

— Что ты такое играл, отчего, этот сброд перестал лакать вино, а марокканцы молятся всем своим святым? — прошипел он в лицо поляку.

— Вначале «Поэма экстаза» Скрябина, потом «Траурный марш» Шопена.

— Что? — лицо офицера перекосилось. — Повтори!

— Шопен, «Траурный марш». В Мадрид вам никогда не войти. — Казик спокойно смотрел в лицо врагу.

— Больше тебе не придется играть, скотина! — в бешенстве закричал майор.

В руке офицера блеснул кривой марокканский нож. Схватив пленного, наемники повалили его на пол. Кованыесапоги прижали кисти рук пианиста к краю эстрады. вскочившие из-за столиков офицеры пьяно заревели: