О чем он думал в эти последние минуты?

Может быть, об оставшейся в Варшаве матери, который он единственный раз в жизни солгал. Сказал, что уезжает с концертами в Латинскую Америку, а сам отправился в Испанию.

Может быть, он вспоминал своих товарищей по оружию, сражавшихся сейчас у стен Уэски? Почему-то он никогда не рассказывал им о своем прошлом, стеснялся При жаться этим пропахшим пороховой гарью людям, что он окончил Варшавскую консерваторию.

Может быть, он вспомнил тот ноябрьский день тридцать шестого года, когда их тогда еще батальон имени Домбровского, входивший в 11-ю интернациональную бригаду, чеканным шагом, под ликующие возгласы горожан, прошел по опаленным огнем улицам Мадрида и с Ходу атаковал марокканцев в Университетском городке.

Как клятву, произносили интербригадовцы обращение к жителям осажденного фашистскими войсками город: «Жители Мадрида, мы пришли сюда для того, чтобы помогать вам защищать вашу столицу с таким же воодушевлением, как если бы это была столица каждого из них. Ваша честь — это наша честь, ваша борьба — это Ниша борьба».

Потом батальон, выведенный из боя, был передан в состав 12-й интернациональной бригады, которой командовал легендарный генерал Пауль Лукач

Генерал погиб здесь, под Уэской, неделю назад — одиннадцатого июня. Казик, находившийся с пулеметным расчетом в засаде у моста, видел мчавшуюся по дорого автомашину, слышал залп фашистских батарей. Когда они подбежали к месту катастрофы, то увидели окровавленных Лукача и его спутников. Генерал умер, не приходя в сознание. На всем пути до Валенсии, куда везли тело Лукача, стояли в печали люди. Под колеса Мишины падали живые цветы…

Поляк никогда не играл по принуждению. Если те, кто приставил к его спине пистолет, полагают, что ониграет из-за страха, они ошибаются. Он играл потому, что хотел зажечь в сердцах этих погрязших в крови и преступлениях людей хотя бы искру человечности.