"Молодцы моряки, хорошо бьете! - хвалит берег. - Гитлеровцев с землей смешали!" У матросов эта радиограмма вызывает небывалый подъем. И когда я приказываю прекратить огонь, на меня смотрят с недоумением и обидой. Но иного выхода у нас нет. Показались вражеские самолеты. Поставив дымзавесу, отходим от берега, чтобы было больше простора для маневра.
Начинается бомбежка. Отбиваемся от самолетов 37-миллиметровыми автоматами и крупнокалиберными пулеметами, торпедисты, сидя на торпедных аппаратах, стреляют из винтовок. Оглушительный треск стоит в воздухе. Один из самолетов взял горку, чтобы потом пикировать на корабль, но вдруг лег на левое крыло, задымился и штопором пошел вниз. Я вижу, как ликуют матросы. Широко раскрывая рты, они что-то кричат, но голосов не слышно.
Безрезультатно сбросив бомбы и потеряв один "юнкере", вражеская эскадрилья скрылась за горизонтом.
А берег требует: "Открыть огонь по деревне Ильичевка".
Этот пункт тоже на большом расстоянии, опять нужно лезть под огонь немецкой батареи. Теперь стреляем по двум целям: главным калибром - по Ильичевке, средними пушками - по батарее противника.
Но со стороны моря заходит на нас новая группа "юнкерсов". Прервав огонь по берегу, вступаем в бой с ними. Помню наказ командующего эскадрой. Достаю часы и записную книжку. Но сейчас же сую их в руки лейтенанту Лушину:
- Записывайте, Владимир Васильевич.
Мне не до записей. Беспрерывно перевожу рукоятки машинных телеграфов, отдаю распоряжения рулевому. Нарастающий вой устремляющихся в пике самолетов, свист бомб, гром взрывов сливаются в оглушающую бурю звуков. "Беспощадный" то несется вперед, зарываясь носом в пену, то стопорит ход, поворачивает вправо, влево.