Он погиб. Ну что ж, если так воевать - погибнуть не трудно. Однако мне кажется, что любой другой на его месте не сделал бы и половины того, что сделал он. Матвееву чертовски везло. Я не помню, чтобы он когда-нибудь вернулся с задания на серьезно поврежденной машине. Все ожидали, что когда-нибудь это случится. Но никто из нас не думал, что его смерть будет такой обычной.

Я не понимал, что капитан подразумевает под "обычной смертью", и, не желая его перебивать, ждал, что он сам мне все объяснит. Он же, нахмурив брови, на минуту задумался и, как мне казалось, подыскивал нужные слова, чтобы более четко выразить свою мысль. Но я ошибся. Он заговорил совсем о другом:

- Знаете, я его очень любил... - и тут же умолк.

Эта лаконичная фраза как-то особенно подействовала на меня. Может быть, потому, что она была произнесена тем же сухим и деловым тоном, каким он говорил обо всем, что касалось его самого.

О других он рассказывал гораздо охотнее.

- Некоторые из нас давно предвидели неминуемую гибель капитана Матвеева, - начал Хромы однажды. - Кто хоть раз вылетел с ним на задание, ожидал этого несчастья с минуты на минуту. Дело в том, что Олег Матвеев становился просто неистовым, как только ему выпадала возможность атаковать эшелон, колонну автомашин, танков или обстрелять позиции противника. И если такой случай не представлялся, он искал его до тех пор, пока не находил. А найдя - беспощадно поливал врага свинцовым дождем из пушек и пулеметов с предельно близкого расстояния.

Я был свидетелем его девятикратной атаки нескольких паровозов, стоявших на запасных путях на станции Радом.

Все зенитки, которые были в районе станции, минут пятнадцать били по нашим самолетам, но Матвеев не замечал этого до тех пор, пока не изрешетил паровозы. Из продырявленных котлов белыми султанами вырывались струи горячего пара, а Матвеев еще раз ястребом ринулся сверху на здание станции, молнией пронесся над ним, выпустив последние снаряды в окна вокзала, битком набитого гитлеровцами. Думаете, на его машине была хоть одна царапина?! Ни одной!