Первым ощущением была жгучая боль в левой ноге. От боли дрожало все тело, и я трезвел от нее, как от холодной воды.

Голос надо мной сказал: "Сломана", - и боль стала легче. Ногу отпустили.

Почему здесь, в сорока километрах от Гельсингфорса, говорят по-русски? Я не сразу открыл глаза, стараясь сосредоточиться и понять. Но боль волнами охватывала всю левую сторону тела и мешала.

Открыв глаза, я инстинктивно заговорил по-шведски. "Где я?" Так всегда говорят книжные герои в подобных случаях, и этой мысли я невольно улыбнулся.

Мне ответили на плохом шведском языке с твердым русским акцентом: "Все в порядке".

Комната была низкая и туго набитая табачным дымом. Из четырех человек я узнал одного. Красное треугольное лицо в очках. И сразу вспомнил, как попал в эту комнату. Теперь обе двери были плотно закрыты.

- Что со мной случилось? - спрашиваю я. - И куда я попал?

- Кто вы такой? - вместо ответа в упор говорит очкастый.

- Из Рикссвенска, - отвечаю я, внезапно решив врать. - Швед, художник. Зовут Бертиль Лунд. Забыл дома визитные карточки. Что с автомобилем?

- Иванов, - с запинкой отвечает молодой человек в очках. - Ваш автомобиль разбит. Вы пробили наш дом.

Ему трудно говорить по-шведски. Однако хорошо, что я не заговорил с ним по-русски. Его фамилия не Иванов. Это очевидно.

- Василий Иванович, - говорит Иванов желтому молодому человеку с редкими волосами, - достань трианолу из моей аптечки.

Нога тянет и жжет, к ней привязана огромная тяжесть. По рассмотрении тяжесть оказывается ножкой от стула и плотным бинтом. Наискось через лицо тоже бинт, и правая половина головы ничего не чувствует.

Мне поднимают голову, и я глотаю соленый порошок. Вплотную к моим глазам черный засаленный жилет Иванова. На нем маленькие золотые пуговицы с двуглавым орлом и якорями. Форменные пуговицы старого флота.

- Лучше подождать, пока заснет, - говорит Иванов.