Значит, лучше не засыпать, но я не могу сопротивляться. Боль немеет, и молочный свет становится дымным. Я слышу глухие голоса и улавливаю только одну фразу: "Ветчина с горошком". Она повторяется. Потом кто-то сухо смеется. Совсем как курица. Свет тухнет...

Опять та же лампа на длинном грязно-белом шнуре и тот же постоянный дым, но комната пуста. На некрашеном деревянном столе грязная посуда. На блюде толстый ломоть консервированной ветчины. Конечно, с горошком.

И я чувствую, что она имеет какое-то особое значение.

Дверь открывается, и я сразу закрываю глаза.

- Спит, - слышу голос Иванова.

Звенят тарелками. На столе знакомый свист самовара. Это, несомненно, русские эмигранты.

- Хороший моральный эффект, - говорит один. - Но хватит ли силы у вещества?

- Оно совсем недавно изобретено, - отвечает другой голос, низкий и дребезжащий. - Осборн говорит, что в лаборатории их министерства... - И голос обрывается.

Я слышу мягкие шаги, и вдруг прямо в ноздри и рот лезет удушливый дым плохого табака.

Чихать во сне нельзя. Я издаю довольно естественный стон, мотаю головой, со страшным усилием сдерживаюсь и, уже проснувшись, чихаю.

Надо мной внимательные очки Иванова: он ласково спрашивает порусски:

- Как почивали? Отвечаю голосом попугая:

- Как пошиваете, карошо. И, подумав, добавляю:

- Водки.

Вышло убедительно, все смеются.

- Вы говорите по-русски? - спрашивает настороженный Иванов и недоверчиво блестит очками.

Отвечаю нараспев, на стокгольмском диалекте:

- Меня учил русский полковник Иванов. Вы тоже Иванов, наверное, родственник. Полковник служил в "Опера Челларен" в Стокгольме. Это отличный кабак. Полковник дирижировал там балалайка-оркестром.

"Получайте, господин Иванов".

Иванов недоволен.

- Много научил? - спрашивает по-шведски.

В ответ я круто ругаю его по древнерусскому обычаю с сильным иностранным акцентом и поясняю: