Каково всё это было видеть Екатерине Афанасьевне? А Жуковскому, который часто гостил в доме Воейкова? Ведь получалось, что он сам, своими руками, отдал в объятия злодея веселую, жизнерадостную, полную светлых надежд 18-летнюю племянницу! Женясь, Воейков клятвенно обещал Жуковскому быть его "заступником" перед несгибаемой Екатериной Афанасьевной и помочь добиться разрешения на брак своей свояченицы. Но теперь начал жестоко тиранить Машу, запирая ее по нескольку дней в комнате, прочитывал и рвал все письма Жуковского к ней, даже умудрился выкрасть и прочитать ее дневник и потом вовсеуслышанье глумился над ее чувствами... Когда Жуковский приезжал к нему в дом на несколько недель, Воейков ревностно следил, чтобы они с Машей не оставались наедине и вообще не позволяли себе никаких "нежностей". Да, вот уж верного единомышленника нашла себе Екатерина Афанасьевна! Если бы только не страдания Саши - за себя и за сестру... Но удивительно то, что Саша не теряла своего обаяния и жизнелюбия: поэт Николай Языков, в то время студент Дерптского университета, много лет влюбленный в нее, вспоминал, что никогда не встречал столь веселой и жизнерадостной женщины, которая бы с такой ласковой улыбкой на лице переносила все жизненные невзгоды и беды. А Жуковский писал из Дерпта Александру Тургеневу: "Мне везде будет хорошо - и в Петербурге, и в Сибири, и в тюрьме, только не здесь... Прошедшего никто у меня не отымет, а будущего - не надобно".

Что оставалось делать Маше в этой невыносимой обстановке, под бдительным издевательским надзором зятя-деспота? Поэтому, когда профессор медицины Дерптского университета, умный и тонко чувствующий голландец Иоганн Мойер посватался к Маше, она, посоветовавшись с Жуковским и получив благословение матери, приняла его предложение, чтобы просто вырваться из дома, в котором самодур Воейков тиранил ее и Екатерину Афанасьевну. Маша признавалась своей двоюродной сестре: "Бог хотел дать мне счастье, послав Мойера, но я не ждала счастья, видела одну возможность перестать страдать".