14 декабря 1825 года Жуковский находился в Зимнем дворце, что называется, "по ту сторону баррикад". И если его первой реакцией на восстание был ужас, откровенное неприятие вооруженного бунта и непонимание свободолюбивых устремлений радикально настроенной части дворянства, то впоследствии Жуковский неоднократно будет обращаться к Николаю I c просьбой о помиловании сосланных декабристов (говоря словами Пушкина: "И милость к падшим призывал"). Первое такое прошение вызвало страшный гнев императора и чуть было не стоило опалы самому Жуковскому. Вот как он об этом писал в своем дневнике: "Это было не объяснение, а род головомойки, в которой мне нельзя было поместить почти ни одного слова/.../ Если бы я имел возможность говорить, вот что я бы отвечал... Разве вы не можете ошибаться? Разве правосудие (особливо у нас) безошибочно? Разве донесения вам людей, которые основывают их на тайных презренных доносах, суть для вас решительные приговоры Божии? Разве вы сможете осуждать, не выслушав оправдания?.. Разве могу, не утратив собственного к себе уважения и вашего, жертвовать связями целой моей жизни? Итак, правилом моей жизни должна быть не совесть, а все то, что какому-нибудь низкому наушнику вздумается донести на меня, по личной злобе, Бенкендорфу... Я не могу бегать по улицам и спрашивать у всех возможных на меня доносчиков, что мне думать, что мне делать и кого любить... Мы никогда не можем быть правыми. Поэтому в России один человек добродетельный: это Бенкендорф! Все прочие должны смотреть на него в поступках своих как на флигельмана... А он произносит свои суждения по доносам... Я с своей стороны буду продолжать жить как я жил. Не могу покорить себя ни Булгариным, ни Бенкендорфом: у меня есть другой вожатый моя совесть".