Место считается — и реально стало — очень дорогим, но я со своими заработками могу позволить себе поселить ее с максимумом удобств. На мамином участке были сосны, за забором виднелась река, самолеты — что в Подмосковье большая редкость — над домом не летали. Главное, об этом позаботилась уже Контора, дача располагалась на территории поселка Совмина и прямым телефоном соединялась с медпунктом. Так что и мама была там в полной безопасности.

— Ну, хорошо. Поклон ей от меня передавай! Теперь Бородавочник качнул перед моим носом бокалом — за мое или за ее, мамино, здоровье! — и снова выпил. И вот что я теперь должен думать? Он с легким сердцем отпускает меня на все четыре стороны? Или просьба моя настолько немыслима, что тут и говорить не о чем? Или просто: сменим пластинку, я тебя услышал, а серьезно поговорим в другой раз?

— Я вас не понял, Виктор Михайлович, — твердо сказал я. — Вы задали мне вопрос, я на него ответил. Теперь мне хотелось бы знать вашу реакцию.

— Моя реакция простая, — как-то нарочито вяло, растягивая слова, сказал Бородавочник. — Я в такой ситуации не первый раз — и даже не двадцать первый. Ты устал, у тебя кризис, может быть, материальные проблемы.

Тут он сделал паузу. Это был тонкий намек. Контора когда-то давно выдала мне деньги на создание турагентства в Нью-Йорке. Об их возврате, разумеется, речь никогда не шла — это было частью моего внедрения в Америке. Но точно так же никогда не поднимался и вопрос, на какие средства я участвовал в операциях, к которым меня привлекали. Только пару раз, когда агент заламывал очень большую цену, меня спросили, смогу ли я взять на себя эти расходы. Я делал это, даже когда суммы были для меня ощутимыми. Возможно, Бородавочник хотел знать, не считаю ли я, что я уже давно Конторе ничего не должен, более того, финансировать ее операции мне надоело.

— Деньги здесь ни при чем, — отрезал я.

Я все-таки оставался русским. Американец бы ухватился за эту фразу и, я думаю, закрыл бы этот вопрос раз и навсегда.