- Только вот, говорят, эту музыку немец сочинил. Можно ли?

- Не немец, а австриец, - поправил Малафеев, - и не в этом дело. Бетховен тоже был немец, Гете, Шиллер, Гейне тоже немцы - не путайте их с этими выродками, с противником вашим. А эту вещь вы поете по-своему, обратился он к Толе, - очень по-своему. Тут, пожалуй, больше вашего, чем Штрауса...

- Это хорошо или плохо?

- Это очень хорошо. Попробуйте и ту песню по-своему петь, без барабанной трескотни. Я вас с двумя этими вещами и включу. Сначала споете патриотическую, - он смущенно улыбнулся, - а потом уж вальс.

- Добро.

Чем дальше шли просмотр и прослушивание, тем больше и громче дивились вояки талантливости людей, живших обок. Малафеев отобрал человек двадцать.

Вечером смотрели "Радугу", и война, забытая на часы, снова вошла в них, и солдаты посумрачнели. Страшную войну показывали с экрана, даже страшней той, которую довелось видеть этим солдатам. Они могли ее видеть лишь вокруг себя, очень ограниченно, и что делалось дальше окопа, траншеи, цели - не знали, а тут показывали новых "хозяев за работой", там в тылу, который они быстро прошли, проехали и лишь по рассказам, да по слезам людей узнавали истинный смысл войны.

Примолкли солдаты. Некоторые стали проситься обратно на передовую, до искусства ли? Малафеев подрастерялся. Больше кинокартин солдатам не показывали.

А через три дня они поехали в районное село, чистые, прибранные, уже хорошо спевшиеся, знающие друг друга по именам и даже успевшие завязать дружбу. Лейтенантики и те не чинились, позволяли себя называть по имени. Искусство стирало ранги и различия, кто был ничем, то мог здесь стать всем, в зависимости от щедрот матери-природы. Иной солдат мог спеть или сплясать лучше иного лейтенанта и даже генерала, и ничего тут не поделаешь. Таланты - не звездочки и не кубари - их выдают не на комиссии военной, а по каким-то неизвестным и неведомым законам.