То, что Джесси Оуэнс был осознанно избран судьбой на роль вершителя ее решений не только в мире легкой атлетики, но и в куда более обширном мире социальных отношений, поначалу было отнюдь не ясно. Сын алабамского испольщика, молодой Оуэнс был окрещен Дж. Си., следуя великой и священной южной традиции превращать два первых имени в инициалы. Когда его отец перебрался вместе с семьей в Кливленд, чтобы поступить на работу на сталелитейный завод, в первый же день его пребывания в начальной школе заботливая учительница задала юному Дж. Си. Оуэнсу следующий вопрос: «Как тебя зовут?» – «Дж. Си., мэм», – раздался ответ, произнесенный протяжным алабамским говорком. «Джесси?» – переспросила она, чтобы не ошибиться в имени нового ученика. «Да, мэм, Джесси», – согласился стремившийся угодить ученик. Так Дж. Си. Оуэнс сделался «Джесси».

Однако жизнь семейства Оуэнсов в Кливленде не стала легче, чем в Алабаме, особенно в годы депрессии, когда в обыкновенном семействе нередко не находилось двух никелевых монеток, чтобы, согласно пословице, потереть их друг о друга. «Мы не могли позволить себе никакого спортивного снаряжения, – вспоминал он многие годы спустя, – и нам оставалось только бегать». Имея немного других возможностей для сброса молодой энергии, юный Джесси «бегал, бегал и бегал».

К тринадцати годам Джесси уже выступал в официальных соревнованиях. Самый первый его забег оказался далеко не легендарным – бег на 40 ярдов он проиграл. «Я застрял в ямках», – так вспоминал он об этом событии, поскольку до изобретения стартовых колодок спринтеры вырывали в земле ямки для лучшего толчка на старте.