Не скрою, откровение Хазанова стало для меня неприятным открытием. Я не идеалист, но и не отщепенец. Мне пришлось столкнуться с тем, что антисоветчики называют «государственным антисемитизмом». Кадровики оборонных предприятий отказывали мне в приеме на работу из опасений, что я возжелаю воссоединиться с кем-нибудь из-за бугра и смыться, как это вошло в скандальную моду тех лет. Но в других местах, не столь стратегически важных, меня встречали с радостью.

По окончании школы было дело: у меня не взяли документы в МИЭМ, отговорившись моим плохим зрением. Одноклассника с таким же примерно зрением взяли. Было очень обидно, до слез. Помню, врач из институтской поликлиники отправила меня в военный стол, сказав, что меня возьмут на прикладную математику, если «военный» даст добро. А там седой мужчина в гимнастерке отвел от меня сочувственный взгляд. Никакого антисемитизма. Производственная необходимость.

Я и сам на его месте так же поступил бы, раз не придумали тогда более хитрой политики в этом вопросе. Теперь у антисоветчиков такого насмотрелся, что и придумывать ничего не надо. Отец мой, партийный, собрался воевать за меня в партийных органах. И я не сомневаюсь, зная его принципиальность, что он добился бы решения вопроса либо о моем приеме, либо об отчислении одноклассника, как добивался многого другого. Но я был (и сейчас есть) парень с норовом. И одноклассник был мне другом, и отказавшие были не враги. Это была моя страна. Это были наши порядки, не всегда идеальные, но никогда не чужие. Попереживал немного, поступил на сходную специальность в другой вуз, отличающийся от МИЭМа одной буквой, и закончил его с отличием.