положение людей, уже стареющих, но никогда не знавших — из-за него — ни молодости, ни ответственности, Быть может, отличительной чертой эпохи, в которую нам довелось жить, явилась именно невозможность осуществить себя в свободной и взрослой жизни поступков, принять какое-либо участие в решении судьбы общества иным путем, нежели тем, что раз и навсегда установил он, неизбежно ограничивая сферу деятельности людей рамками частной жизни или подталкивая их на корыстную борьбу за личное благоденствие по закону сильного. Я не закрываю глаза на то, что возможность немедленного упрочения своего материального положения, сколь несправедливы и жестоки ни были бы способы ее достижения, все же представляла собой значительный шаг вперед по сравнению с положением в испанском обществе перед войной, и признаю, что, разделяя понятия «свобода» и «благополучие», множество испанцев относительно неплохо приспособились к «прогрессу», не знавшему необходимости в непременном существовании свобод. Но для мужчин и женщин двух последующих поколений, более или менее наделенных социальной и моральной чуткостью, для которых свобода преуспевать и обогащаться более или менее честными способами не могла никоим образом удовлетворить их потребность жить по совести и справедливости, система имела поистине губительные последствия: это был настоящий моральный геноцид. При невозможности физической борьбы с учрежденным им репрессивным аппаратом все мы в тот или иной момент нашей жизни неизбежно оказывались перед выбором; эмигрировать либо смириться с ситуацией, обрекавшей нас на молчание и лицемерие — если не на самоубийственный отказ от принципов, — на холуйскую покорность, циничность и горькое понимание истинного положения вещей. Небольшое меньшинство мужественно избрало иной, третий, куда более трудный путь: величие и тяготы подпольной борьбы, которая в силу своего постоянного характера и по причине крайнего неравенства втянутых в игру сил превращала политику, вплоть до совсем недавнего времени, в некую разновидность наркотика, а самого противника — в тот столь распространенный в испанской жизни тип одержимого, чья навязчивая хвастливая демагогия, опровергаемая суровой правдой фактов, есть не что иное, как отражение полного бессилия, и чьи доводы не столько доводы, сколько акты даже уже и не веры, но воли.