Изгнание, молчание, отставка либо wishful thinking, постепенно перешедший в мифоманию: годы и годы и годы боли, безверия, горечи, в то время как — зачастую по причинам, далеким от его личной прозорливости и даже от сугубо испанской конъюнктуры, — картина в стране менялась, заводы, блоки жилых зданий и туристические комплексы разрушали вековой пейзаж, потоки машин заполняли улицы и дороги, а национальный доход подскакивал за десятилетие с четырехсот до двух тысяч долларов.

Не менялся только он, Дориан Грей с почтовых марок, газетных страниц и кабинетных портретов, а тем временем дети становились юношами, юноши достигали зрелого возраста, у взрослых редели волосы и зубы, а те, кто, как Пикассо или Касальс, поклялся не возвращаться в Испанию, пока он жив, умирали один за другим вдали от земли, на которой родились и где при иной ситуации могли бы жить и выражать себя. Его всеобъемлющее, вездесущее присутствие тяготило нас, как образ деспотичного и самовластного отца, правящего нашими судьбами посредством декретов. Помню, словно это было вчера, как в неполные двадцать лет я написал наивную притчу, обличавшую его произвол, а на следующую ночь мне приснилось, что я арестован, Наряду с установленной им официальной цензурой его режим порождал нечто худшее: систему автоцензуры и духовной атрофии, обрекавшую испанцев на ухищренное искусство писать и читать между строк, всегда помнить о существовании цензора, облеченного чудовищным полномочием их калечить. Свобода выражения приобретается нелегко. По собственному опыту знаю, какие огромные усилия необходимы, чтобы избавить свое сознание от незваного гостя — полицейского, просочившегося в душу безо всякого к тому приглашения.