Попытка нарисовать психологический портрет зарубежного народа, создать как бы путеводитель по его душе, показать, что наша грамматика жизни отнюдь не универсальна, что нельзя мерить другие народы на свой аршин – была новшеством для тогдашней советской журналистики. Но «Ветка сакуры» вызвала в начале 70-х годов столь широкий резонанс не только как некое открытие Японии и японцев. Читатель увидел в ней нечто большее, чем думал сказать сам автор. Эта книга была воспринята общественностью как призыв смотреть на окружающий мир без идеологических шор. Самым большим комплиментом считаю фразу, сказанную мне тогда Константином Симоновым:

– Для наших людей эта книга – такой же глоток свежего воздуха, как песни Окуджавы...

Однако именно из-за этого высокое начальство обвинило автора в «отсутствии классового подхода, в идеализации капиталистической действительности». Причем успех «Ветки сакуры» за рубежом, прежде всего в Японии, где вышло четыре ее издания, лишь ожесточал критиков. Дескать, наши идейные противники за бугром потому и ухватились за это сочинение, что оно льет воду на их мельницу.

Были причины и на то, что именно на рубеже 70-х годов «Ветка сакуры» особенно пришлась ко двору в Японии. Это был как раз пик послевоенного экономического чуда, когда национальная самооценка стала модной темой. «Ветка сакуры» удостоилась войти в тройку лучших книг, изданных в виде сборника «Иностранцы о нас». Горжусь, что мне довелось слышать добрые слова о ней и от таких читателей, как премьер-министры Накасонэ и Обути.

Пару лет назад после телевизионного интервью, данного мне в Токио для ОРТ, Обути сказал, что в Японии выросло новое поколение читателей «Ветки сакуры» и что текст книги пора обновить с учетом произошедших за тридцать лет перемен. Думаю, что именно это пожелание покойного премьера, а также содействие министра посольства Японии в России господина Кавато привели к тому, что я вновь оказался в Токио.