Демонстранты против советской оккупации Чехословакии, — неужели же они наивно надеялись, что их крохотное выступление на Красной площади остановит танковую армаду!? Конечно, нет. Вот что они говорили на суде.

Лариса Богораз: «У меня было… соображение против того, чтобы пойти …соображение о практической бесполезности демонстрации, о том, что она не изменит ход событий. Но…для меня это не вопрос пользы, а вопрос моей личной ответственности»… «Для меня промолчать — значило присоединиться к одобрению действий, которых я не одобряю. Промолчать — значило для меня солгать».

Павел Литвинов, отвечая на вопрос прокурора, пошел ли бы он на демонстрацию один, ответил: «Безусловно».

В своем последнем слове Вадим Делоне сказал: «Я понимал, что за пять минут свободы на Красной площади я могу расплатиться годами лишения свободы».

Татьяна Великанова, жена Константина Бабицкого, на вопрос прокурора, отговаривала ли она мужа от участия в демонстрации, ответила: «Я не считала себя вправе его отговаривать, если это его убеждение и он действовал по велению совести».

(Хорошо помню, как я говорил в те дни одному своему другу: — «Демонстранты, сидящие в тюрьме, — сейчас самые свободные из наших сограждан»).

Тоша (Анатолий) Якобсон и Илья Габай лишь по стечению обстоятельств не вышли вместе со своими товарищами на Красную площадь: Тоша ничего не знал о предполагавшейся демонстрации, а Ильи вообще не было в Москве. Вот что писал Якобсон в листовке о выступлении своих отважных друзей: «…если бы даже демонстранты не успели развернуть свои лозунги и никто бы не узнал об их выступлении, — то и в этом случае демонстрация имела бы смысл и оправдание… Демонстрация 25 августа — явление не политической борьбы… а явление борьбы нравственной». И далее: «достоинство человека не позволяет ему мириться со злом, если даже он бессилен это зло предотвратить».

Мучительно переживая подобную нравственную дилемму, Габай писал в своей лагерной поэме: «Мне стыдно, что я жив, когда творят правеж».