Обрисовав перспективы, ждущие неизвестное село под Благовещенском в связи с его возвращением, полковник Тютькин из Чехии снова стал звать маму. Когда стало ясно, что человек на том конце провода маму не позовет, ничего не запишет и тем более не запомнит, полковник стал искать другого собеседника.

– Витю позови! – кричал он, перемежая имена страшным матом. – Нету, б…? Петю позови! Колю позови!

И, наконец, в последнем отчаянии:

– Трезвого позови! Кто не пил, позови!

Такого под Благовещенском не нашлось – и, бросив трубку, полковник обхватил голову руками и завыл, упав лицом на столик купе.

Разумеется, НТВ не дало это в эфир. Жалко было живого человека… Но если бы не эта жалость, я бы, ей-богу, крутил и крутил этот сюжет для не помнящей себя страны, на одном конце которой – пьяные влежку во время уборочной Витя, Петя и Коля, один телефон на село и одинокая мама полковника Тютькина, не дождавшаяся звонка от сына в свой день рождения, а на другом конце – сам этот полковник, в тельняшке и тоже под градусом – пятый год мочит «чехов»…

Я узнавал свой народ – смеялся и плакал, и понимал, что вот он, ответ на вечный вопрос, задаваемый довольно часто и не мне одному; задаваемый иногда с удивлением, чаще – со злобой… «Что же ты отсюда не уезжаешь?»

Да как же отсюда уедешь? От полковника Тютькина, от родимых обкомовских цицеронов, от безымянного шоферюги, гоняющего пыль по улицам родного города? Это невозможно.

Мне будет их не хватать.

А может быть даже – кто знает? – им будет не хватать меня.

Мы делали наши программы, и, наверное, не без нашего участия противостояние НТВ и власти постепенно приняло характер клинча. Заклинило, надо признать, с обеих сторон – и ненависть крепко закупоривала сосуды. Евгений Алексеевич Киселев, например, однажды, прямо из телевизора, назвал наших оппонентов «насквозь прогнившей кликой циничных негодяев».