— Послушай-ка, — с порога заявила Мартуся, вернувшись с деловых переговоров. — На твоей помойке под ивой валяется какая-то баба.

Это ведь у тебя там помойка, да?

Я посмотрела на иву. Начинало темнеть.

— Теоретически — помойка, хотя с мусорщиками я пока не договорилась. А что?

— Я же говорю: там баба валяется.

— Ну и что?

— Может, сделать что-нибудь? Вдруг она пьяная?

Смысл ее слов до меня по-прежнему не доходил, очень уж я была сердита.

— И что дальше? Тебе ее жалко, что ли?

Пусть себе протрезвеет в зеленых кущах. Никто ее там не задавит… Она вдоль валяется или поперек?

Мартуся рассеянно огляделась в прихожей, повесила сумку на вешалку, закинула на шкафчик стопку папок и сменила свои туфельки на мои шлепанцы.

— Скособочившись. Этак геометрически. Вообще-то на проезжую часть она не высовывается.

Слушай, а тебя что, это вообще не трогает? В конце концов, твой же дом, твоя ива, твоя помойка!

— Ничего иве не сделается. А вот насчет бабы…

Я задумалась. Не будь я так зла по самым разным причинам, повела бы себя как нормальный человек. Но злость во мне просто кипела, я ненавидела весь мир, бабу, даже собственную иву, которая, ей-богу, в жизни мне ничего плохого не сделала. Правда, один раз попыталась выколоть глаз, но тут уж я сама виновата.

Мартуся неуверенно переминалась на пороге кухни.

— Может, сходить посмотреть на нее поближе? А то потом скажут, что у меня галлюцинации всякие. Если бы она лежала на моей помойке, я бы в окошко хоть выглянула.

— В окно помойку не видно. Ну ладно уж, пойду гляну.

И тут меня осенило:

— Слушай, я ее сфотографирую! На всякий случай. Чтобы про меня тоже потом не говорили насчет галлюцинаций, к тому же хватит с меня чужих машин у моего забора. Где фотоаппарат?

Мы выскочили на улицу как были — в тапочках. К счастью, погода стояла сухая, а до помойки от калитки было метров десять. Фотоаппарат я настроила на ходу.