Возвратившись из Павловска на Фонтанку, где он занимал три комнаты в квартире братьев Тургеневых, Жуковский отпустил слугу-калмыка Андрея и снял фрак. Настал час последней — вечерней — трубки крепкого турецкого табаку. Несколько мгновений одиночества при шуме ветра за окном, волнующего темную листву Летнего сада. Во мгле, сгустившейся под потолком, исчезали медлительные волокна дыма. «Слу-шай!..» — словно из-под могильной плиты доносился голос часового.

…Двор императрицы-матери в Павловске…

…По-военному подтянутый, словно только что чисто подметенный и свежевыкрашенный Петербург, паруса и флаги на Неве, лодки на Мойке и Фонтанке…

О Дерпте Жуковский старался не думать — и не мог. Приехал оттуда в августе, полтора месяца тому назад, с опустошенной душой, с горечью и тоской — за Машу, за себя. 1815 год.

Холодная ночь начала октября. Его баллады и элегии переписывались в альбомы и заучивались наизусть во всей России. В 1812 году прогремело его патриотическое стихотворение «Певец во стане русских воинов». Он уже был прославленный поэт, но оставался в душе все тем же мечтательным и деятельным юношей, каким был в Москве, Белёве, Мишенском. Как и там, он просиживал ночи над книгами, составлял бесчисленные планы и конспекты, любил размышлять в одиночестве.

Приглашенный — как чтец — ко двору императрицы-матери, среди страстей и причуд созданного им кипуче-юного литературного содружества «Арзамас», он жаловался в письмах на родину: «У меня ни к чему не лежит сердце, и рука не поднимается взяться за перо, чтобы описывать то, что мне как чужое. И воображение побледнело… Поэзия отворотилась. Не знаю, когда она опять на меня взглянет. Думаю, что она бродит теперь или около Васькбвой горы, или у Гремячего, или в какой-нибудь Дблбинской роще, несмотря на снег и холод! Когда-то я начну ее там отыскивать! А здесь она откликается редко, да и то осиплым голосом».