Жуковский выходил из коляски и шел пешком. Сапоги покрывались белой пылью. Волосы поднимались от свежего ветерка. Ямщик недовольно оборачивался, но Жуковский не спешил садиться в экипаж. Пофыркивали кони. Жаворонки заливались в вышине… Чистые мгновения бытия, когда чувствуешь во всем присутствие поэзии, когда хочется раствориться в этом душистом эфире и — одновременно — уйти глубоко в свои думы. Все вокруг словно погружено в блаженное размышление.

От села Болото показался — за семнадцать верст — далекий Белев; словно видение давнопрошедшего, неясный, колеблющийся в пронизанном солнцем тумане. Потом — пропал. В четырех верстах вдруг открылся весь, сказочно-праздничный, величественный как былина, как древняя песнь… Всё ближе его башни, блистающие купола, кирпичные побеленные стены, дома и сады над Окой.

В обе стороны — равнина полей и лугов, впереди — переливающийся блеск реки, делающей под городом дугу. Жуковский посмотрел направо, там, на фоне темного соснового бора, белел небольшой монастырь — Жабынская пустынь, виднелся обширный парк Володькова — поместья барона Черкасова, библиофила, эстета, но жестокого, безжалостно поровшего крестьян, помещика.

На равнине между Мишенским и Фатьяновом — в долине быстрой и шумной Выры — пасется табун, бежит резвая рыжая лошадка с развевающейся гривой… Под одиноким, словно подбоченившимся кудрявым деревом шалаш пастуха. Белеют на солнце сухие проселки. И еще дальше — за Мишенским, за Фатьяновом — тянутся холмистые просторы; за лесом, синеющим в мареве сонного горизонта, угадывается Долбино, где Жуковский провел так недавно — в 1814 году — столько прекрасных и отчаянных дней, будучи вынужденным покинуть Муратове.

^{И. А. КРЫЛОВ. Литография Э. Лилье с оригинала Р. Волкова.}