Жуковский не читал и «Эгмонта».

В комнату вошел Иван Петрович — тучный, добродушный, в широком синем фраке. Андрей представил ему Жуковского.

— Ну что, братцы, — сказал Иван Петрович, — о Шиллере толкуете? Я слышу, ты, Андрей, все Карамзина Шиллером умаляешь. А ведь это он подал тебе Шиллера, вспомни-ка его «Песнь мира»:

^{ФРИДРИХ ШИЛЛЕР.} Миллионы, веселитесь, Миллионы, обнимитесь, Как объемлет брата брат! Лобызайтесь все стократ!

Не ты ли выучил ее наизусть и плакал над ней? Ведь эта песнь вся от «Оды к радости», — добавил Иван Петрович.

— Нет, — воскликнул Андрей, — я люблю Карамзина, всегда буду ему верен как почитатель и друг, но, если сказать правду, в нем и не было настоящей-то силы чувства, а уж теперь и не будет… Он и «Разбойников» любил когда-то, а теперь переменился и хулит их… Он не дает поэзии быстрого движения вперед.

^{МОСКОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ. Гравюра.}

— Кто ж сделал больше него?

— Мало! Все равно мало! Он гений — пусть много и делает.

— А горяч ты, мой друг, — развел руками Иван Петрович.

Жуковскому эти разговоры всю душу перевернули. Он привык почитать Карамзина безоговорочно. В словах Андрея Тургенева чувствовалась какая-то правда… Но — как согласиться с ним?

Андрей попросил Жуковского приносить ему всё, что напишет, крепко пожал ему руку, глядя в глаза.