Но было ясно одно: незаурядность автора. Позже я слышала выступление Шифферса, где он говорил о театре Достоевского, не слишком считаясь с аудиторией и не подстраиваясь под нее, умно и страстно, может быть излишне щеголяя философской оснащенностью и свойствами памяти. Почему этот незаурядный человек, наглухо задвинутый советской властью, не оказался востребован и позже, когда возникла мода на «гонимых»? Думаю, тут дело и в личных качествах Шифферса, ставшего каким-то затворником, и в мистическом характере его философии. Можно ли представить себе, ну, скажем, Даниила Андреева на телеэкране? Олег Генисаретский, знавший и ценивший Шифферса, в предисловии к его двухтомнику замечает, что в какой-то момент мысль Шифферса, «оттолкнувшись от усвоенного им русского духовно-творческого наследия, переступила порог интеллигентски понятой культуры».

Допускаю, что Войнович, этого порога никогда не переступавший, просто не понял смысл рассуждений философа. Светов и Крахмальникова, кстати, разошлись с Шифферсом, дрейфовавшим в сторону буддизма и мистики Востока, и даже обвинили его в «прелести». Думаю, что противоречивая мысль Шифферса дает основания для целого списка и других обвинений. Но одно могу сказать с уверенностью: тот недалекий и неграмотный шарлатан, который осмеян Войновичем, никакого отношения к реальному Евгению Шифферсу не имеет, сочиненного писателем диалога просто не могло быть — уровень мысли не тот.

Этот пример хорошо показывает принцип, лежащий в основе воспоминаний Войновича. Отталкиваясь от того или иного факта, он превращает подлинное событие в рассказ, где от самого события может ничего и не остаться. Читать такие рассказы легко: они хорошо выстроены, язвительны, забавны и рассказчик в них всегда остроумец и молодец, торжествует над человеческой глупостью, трусостью, подлостью. И пока речь идет об армейских командирах, глуповатых редакторах, трусливых чиновниках, имя которым — легион, мы их легко проглатываем. Писатель занимается своим делом: литературным вымыслом. И лишь когда писатель превращает в литературный персонаж реального человека, так или иначе нам известного, становится ясно, что к этим рассказам следует относиться с большой осторожностью. Войнович может не пощадить и близких друзей. И ладно бы, когда надо выбирать между Платоном и истиной. Чаще же всего получается, что писатель готов пожертвовать всем: и истиной и другом.