В середине семидесятых Юрий Карякин дал мне прочесть роман Евгения Шифферса, предварительно заинтриговав разговорами о том, что есть такой совершенно гениальный человек: он и режиссер великий (едва ли не все начинания которого запрещались), и писатель яркий, но главное — глубокий философ, мистик, совершенно оригинальный мыслитель.
Сейчас, когда вышел двухтомник Евгения Шифферса (в 2005 году), когда проходят вечера его памяти, когда публикуются исследования «Театр Евгения Шифферса», где анализируются его запрещенные питерские спектакли, когда новаторский фильм Шифферса «Первороссияне», не просто запрещенный, а уничтоженный, восстанавливают по кусочкам и он становится событием Московского кинофестиваля 2009 года и темой ряда статей, а журнал «Знамя» печатает отрывки из книги Владимира Рокитянского «В поисках Шифферса»[4], полный вариант которой висит на сайте премии им. Андрея Белого, эпитет «гениальный» не кажется уже таким дерзким.
Дмитрий Веденяпин, откликнувшийся на публикакцию двухтомника яркой и сочувственной статьей в «НГ Ex libris»[5] и назвавший Шифферса «одним из самых ярко одаренных людей», которых он видел на свете, «может быть, самым одаренным», — вспоминает, что, прочитав роман впервые в рукописи, воскликнул: «Вот как надо писать!» Я не была склонна к восклицаниям, и текст меня скорее поразил, чем восхитил. В романе было всего слишком много — и биографические куски, и художественная реконструкция Евангелия, и философский трактат. Литература ли это? Я усомнилась.