Но вот он выходит победителем из схватки с жизнью. Космонавты поют песню «Четырнадцать минут до старта»; в «Новом мире» выходит повесть «Мы здесь живем», вызывающая шквал доброжелательных рецензий и критические нападки ортодоксов, только способствующие читательскому успеху, Войнович входит в круг «Нового мира», к нему благосклонен Твардовский, возникают новые литературные знакомства и новые друзья — Феликс Светов, Борис Балтер, Владимир Корнилов, Виктор Некрасов; его принимают в Союз писателей, по его вещам ставятся фильмы, идут пьесы, можно, наконец, распрощаться и с постылой коммуналкой — получена трехкомнатная квартира, хоть и в хрущевке. Даже любимая женщина, жена друга, в конце концов достается победителю (не хочу, чтобы здесь усмотрели иронию; историю этой всепоглощающей любви, подтвержденную всей дальнейшей жизнью, Войнович рассказывает так, что нельзя не стать на сторону героя).

Дальше начинается противостояние писателя и власти. Совершенно естественно, что эта война занимает много места в книге Войновича, что он не может не фиксировать внимание на поведении коллег, на «проработках», процессе исключения из Союза писателей, слежке за собой, бесчисленных угрозах, касающихся не только его самого, но и его семьи (чего стоит только история, когда отцу писателя, вызвав его в милицию, объявили, что сын умер).

В последние годы случается читать про диссидентство как про веселую игру с КГБ. «Это ведь было здорово, когда тебя преследовали», — пишет Андрей Полонский в газете «Первое сентября», утверждая, что в 70-х и 80-х годах попасть в опалу казалось «почетно и приятно». «„Арестованный — это званье, / круг почета — тюремный круг, / арестованный — это признанье / государством твоих заслуг”, — захлебывались евтушенки, а на московских и питерских кухнях единодушно кивали в такт. <…> К тому же опасность, пусть иногда мифическая, обостряет ощущение жизни, не правда ли?»^[1]