Она не отвечала ни на какие вопросы. Она ни разу не попыталась кому-нибудь помочь. Брезгливо подождав, пока очередной проситель умолкнет, она короткой, рубленой фразой отсылала его домой ждать уведомления. Если проситель не покидал ее кабинета немедленно, она слегка повышала голос. После этого мало кто осмеливался оставаться в кабинете полковницы. Она, и не повышая голоса, могла напугать кого угодно. Ростом она была за метр восемьдесят пять. Ширине ее плеч мог бы позавидовать футболист, причем не какой-нибудь там спартаковец или даже динамовец, а профессиональный полузащитник из NFL при полных доспехах. Размер ее ладони легко позволил бы ей поднять одной рукой баскетбольный мяч. И видом своим и родом занятий полковница напоминала Берлинскую стену. При этом она носила совершенно неуместную фамилию: Израилова. Во время своего очередного посещения ОВИРа мой знакомый увидел, что на ее толстом, как сарделька, пальце сидит обручальное кольцо. Он был потрясен. Полковница была роботом, запрограммированным не пущать. Женственного в ней было меньше, чем в памятникке Карлу Марксу у Большого театра. Ее томный вздох должен был звучать, как сирена тревоги на атомной подводной лодке. Полковницу невозможно было вообразить с детьми, у кухонной плиты, в очереди за картошкой или за модными сапогами, в постели — с мужчиной, с женщиной или даже с недомоганием. Она казалась неспособной к нормальным человеческим вещам, одинаково свойственным сотрудникам органов безопасности и диссидентам, республиканцам и демократам, евреям и мусульманам. Хотя насчет мусульман я, возможно, загнулa. Должны же они чем-то отличаться от нормальных людей, чтобы джихад был возможен.

Когда я услышала, что Арафат, возможно, умер от СПИДа, я испытала похожее потрясение. Ведь для того, чтобы заразиться СПИДом, человек должен испытать ну хоть какое-то, пусть даже отдаленное, пусть даже противоестественное, но все-таки подобие любви.