- И это ты называешь жизнью?

- Нет уж, пожалуйста, помолчи! - резко оборвала она. - Я знаю, что ты скажешь. Называй это трусостью, мещанством или как тебе будет угодно. Но знай, что из Ленинграда я никуда не поеду.

Собственно, он и не настаивал. Ему вдруг припомнились чьи-то стихи, и он их прочитал:

Не люблю старинные квартиры,

Где облезлый шкаф угрюм и рыж.

Из-за шкафа не увидишь мира

И себя от мира заслонишь.

- А мне не нужно никакого другого мира. Мы живем всего один раз.

- Вот именно.

- Матвей, пойми, я не могу иначе. Можешь ты это понять?

- Я, кажется, давно это понял.

- Ну почему мне так не везет?

Она опять заплакала. Но теперь Матвей уже не жалел ее. Он даже почувствовал облегчение от того, что уже не жалел ее.

А все-таки обидно, что она не пришла хотя бы проводить.

Вот и свисток. Поезд мягко тронулся. Матвей вскочил на подножку и еще раз окинул взглядом уплывающий назад перрон. Прощальные взмахи чьих-то рук. Кто-то бежит за поездом, выкрикивая последние наказы... И может быть, грустно просто потому, что из этих рук ни одна не машет ему.

Но вот уже позади вокзальный гам и сутолока, мелькают пристанционные огоньки, паровоз тяжело выдыхает клубы пара, набирая скорость.

Значит, не пришла...

Матвей долго еще стоял в тамбуре, глядя на пробегавшие мимо огни, ни о чем не думая.

В купе белокурый старший лейтенант укладывал на багажную полку чемодан. Матвей подождал, пока он спрыгнул с лесенки и убрал ее.

- Добрый вечер! - Матвей вошел в купе и, увидев, что там еще один военный, сразу представился:

- Лейтенант Стрешнев.

Белокурый старший лейтенант протянул руку:

- Алексей Курбатов. А это благоверная моя, - он указал на сидевшую у окна женщину с широким румяным лицом и добродушными, удивительно чистыми голубыми глазами. Она с неожиданной для ее полноватой фигуры легкостью поднялась навстречу Матвею и тоже протянула мягкую теплую руку: