Актеры шахматной сцены… Наверно, неспроста в самом начале автор рассказывает о турнире сильнейших команд страны. Представьте себе спортивный зал крытого стадиона, где устраиваются различные спортивные состязания. Сотни людей на трибунах, десятки на поле. Они двигаются в разных направлениях, горят табло, слышен приглушенный гул, чувствуется напряжение. На арене – шахматные столики; таблички, приколотые к ним, сообщают звонкие имена. Здесь все или почти все гроссмейстеры и ведущие мастера, здесь молодые, средних лет и пожилые. Здесь загоревшиеся только что имена и имена-легенды.

Оттолкнувшись от сцены, автор переходит к портретам отдельных персонажей. Перед нами проходят образы практически всех выдающихся современных шахматистов, Васильев пробивается к их человеческой сущности, дает типологию характеров. Чреда шахматных соревнований в жизни шахматиста начинает читаться как этапы его судьбы, его партии как драма познания. Читатель без особых усилий соотносит характер шахматиста, обнаруживающийся в его партиях и в общей стратегии его продвижения, с характером и линией жизни человека вообще. «Шахматоведение» переходит в «человековедение».

«Актеры шахматной сцены»… Известно: шахматное искусство – понятие устоявшееся. Но близость шахмат к театру, пожалуй, наиболее ощутима. Дело тут не только и даже не столько в многослойных ассоциациях – шахматная доска суть сцена; партия – диалог двух партнеров; все, что остается «за кадром», – «внутренний монолог»; различные организационные или жизненные перипетии, неизвестные зрителю, – «закулисный мир» (ох, как он обширен бывает сегодня!).

Дело еще и в том, что само поведение шахматиста во время игры театрально – хочет он того или не хочет. «Весь мир лицедействует!» – было написано на здании театра «Глобус», где творил Шекспир.