Шахматист не является исключением. Он актерствует, и сознательно. Многие шахматисты как бы выстраивают свой «образ», заботятся о том, как они выглядят «со стороны». Да и нельзя не заботиться, если на тебя направлено внимание огромного количества людей. «Театр есть зеркало, поставленное перед природой и обществом…» – говорит принц Гамлет; театр есть кафедра, с которой можно сказать много добра, считал Гоголь; наконец театр – развлечение, – кто ж этого не знает! И все это есть в шахматах. Поэтому аналогия с театром, вынесенная в заглавие книги и пронизывающая все ее содержание, поднимает шахматы, указывает на их реальное место.

Какие удивительные личности, какие драматические судьбы проходят перед нами! Какую увлекательную пьесу они разыгрывают. Сколько тут неожиданного, непредсказуемого, разрушающего логику стереотипа. Шахматы хороши еще и тем, что вводят нас в мир необъяснимого, показывают, как сочетается несочетаемое, и тем способствуют познанию человека. В этом смысле парадоксален, например, образ одного из самых выдающихся и наиболее таинственного шахматиста – Фишера. А повесть о другом гениальном шахматисте, «возмутителе спокойствия» Тале читается как документальный роман, исполненный страстей, поэзии и печали. Вспоминаешь героев романтических мелодрам Виктора Гюго или оставившего такой яркий след в русской поэзии Сергея Есенина…

Однако, что бы мы ни говорили о шахматах, об их общественном и художественном феномене, душой их остается партия. Васильев умеет во всех подробностях воссоздать ее драму, дать ее острую фабулу, не прибегая к записям и диаграммам. (Еще одни аргумент в пользу того, что книга эта не просто «шахматная литература».) Васильев здесь наследует таким произведениям, как «Стейниц. Ласкер» Мих. Левидова, перекликается с «Шахматной новеллой» Стефана Цвейга.

«Актеры шахматной сцены»… Эти строчки пишутся в те дни, когда позади остались матчи на первенство мира между Карповым и Каспаровым.